- Ты ведь ни разу не бывала в Кореи, но ведь язык сложнее учить самостоятельно, - начал я, на что Мари согласилась кивком, - но, тогда – как?
- Меня начала учить мама, но довольно поздно. Она умерла, когда мне шел тринадцатый год. У нас в семье не очень любили тему маминой родины, и, поэтому я не могла ничего добиться от нее, - она говорила отрывисто, постоянно ерзая на стуле, - даже для того, чтобы выучить язык, мне пришлось очень долго ее уговаривать – а мама не такой человек, которого нужно брать уговорами. Она всегда соглашалась сразу.
- Ты ведь неплохо владеешь корейским! – удивленно воскликнув, я приподнял брови.
- Ну… да. Мне помогал мой сводный брат и друзья.
- Сводный брат? У тебя есть мачеха?! – в нетерпении набросился я на Мари.
- Да, у меня есть мачеха, но брат не от нее. Она вообще терпеть не может детей, да и чтобы у нее был кто-то – не смеши меня! Мама говорила, что познакомилась с отцом, когда была жива мать Эдриана – но та умерла во время родов. По началу у меня не было хороших отношений с братом, но вот после смерти мамы…
- Он поддерживает тебя, - заключил я.
- Нет, уже не поддерживает… Эдриан умер… два года назад, - она сделала паузу, - ему тогда было, как мне сейчас – двадцать…
- Прости, - это было первое, что пришло мне в голову в качестве извинения.
Она отмахнулась. Мы сидели несколько минут в молчание, но Мари первая нарушила тишину:
- Мама показывала мне Париж, - ее голос немного дрогнул, но она собралась, - Наши прогулки были всегда такие захватывающие, ведь, именно от мамы я узнала о таком личном, прекрасном, домашнем Париже. Он, как отдельная вселенная в космосе. Он – центр, он что-то большее, чем просто «Париж». Это нужно увидеть вживую, а не только рисовать образ из слов. То же самое мне твердил Эдриан.
- У вас ведь наладились отношения только после смерти твоей мамы…
- Но это не помешало нам стать очень близкими и родными людьми! – она вскричала, разразившись рыданиями, - он умер… умер… неожиданно.. дл… для в…всех… мы ведь… даже поссорили-и-сь… перед… ег-г-о… с-с-мертью, - она нечленораздельно говорила и то и дело задыхалась в собственных соплях, что я вынужден был привстать и обнять ее, утешая, - нет, Джепп, все нормально, я не плачу, я просто… переволновалась.
- Ты переволновалась? Нет, ты даже не плачешь, а рыдаешь! Вот, лучше выпей – я пододвинул чашку кофе, - оно, должно быть, уже остыло.
Она послушно отпила и попыталась продолжить:
- Я хочу так много сказать, но не успеваю, - она невидящим взглядом, обвела все вокруг, - я просто боюсь, что Алиссия снова найдет меня, снова заставит отца, чтобы он перестал мне доверять! Опять запрячет меня в психушку, Джепп! Это невыносимо, не-вы-но-си-мо, я живу тут как…в клетке! Если бы отец был чуточку внимательнее! Он такой… подкаблучник! Он слеп, раз не видит всего, что происходит у него под носом! Он не видел даже подстроенную смерть матери, как бы не скорбел! – она снова содрагнулась от рыданий, что Даниэль начал как-то неровно поглядывать в мою сторону.
Из всех слов, которые мне сказала Эрин, я мало что уловил, мне хотелось, что ли, чуть-чуть больше услышать, но. Но я понимал, что каждое слово приносит ей боль.
- Джепп, я, - она замолчала, вытирая слезы.
- Откуда ты знаешь, что меня называют «Джепп»? – я задал вопрос довольно тихо, мой бас перешел на шепот, и я побоялся, что Мари меня не расслышит.
- В смысле? Я знаю двоюродную сестру одного участника вашей группы – она из Сеула и учится здесь, в Париже. Рассказывала многое, в частности, это она помогла мне с обучением языка, да и вообще с многим. Я узнала о вас очень многое, и, - она улыбнулась, видя на моем лице удивление, но нас прервал Даниэль, он очень быстро подлетел к нашему столику и приглушенным голосом сообщил:
- Мари, они здесь.
Пояснения не потребовались – Мари быстро забрала вещи, и, нежно простившись со мной, скрылась.
- Через черный вход, надеюсь? – спросил я, спустя минуту, у Даниэля.
- Да. Алиссия не заставляет себя ждать, - он нахмурил брови, продолжая следить за кем-то, - надеюсь, она доберется без происшествий.
Я лишь кивнул, посмотрел на недопитый кофе, и меня вдруг помутило – столько всего смешалось в голове, столько вкусов и мыслей, я начал задыхаться от собственных желаний. Я чувствовал, как меня постепенно клонит в сон, поэтому, оплатив все, попрощался с Даниэлем и пошел вдоль улочки, мимо Елисейских Полей, ловить такси до Большого Парижа, чтобы как-то добраться до гостиницы.
Ресторанчик, в котором мы провели с Мари менее часа, бледнел где-то позади. Вот, “La Petite France” и вовсе скрылась, а я продолжал безустанно оборачиваться, будто бы увижу еще раз счастливую Мари, а не ревущую, не бьющуюся в ознобе, хрупкую девушку с переломанной судьбой, от которой у меня съеживалось сердце. Неужели она могла полюбить айдола, ни разу не видя его в живую, а только судя по рассказам двоюродной сестры участника нашей группы? Я думал, такое не возможно, я думал, столько чувств не может быть в одной девушке!
Мне хотелось поскорее переварить всё, что я услышал, постараться извлечь из этого больше смысла.
Когда я зашел на порог номера, Хим Чан храпел на диване в неудобной позе с телефоном в руках, перед ним, на журнальном столике, лежало множество объявлений с разными предложениями по поводу квартир – сдам/сниму.
Но, буквально через десять минут, вошел в номер и запыхавшийся Джело – где его носило, я не знал, но пока и не спешил интересоваться - мне «немного» не до него.
Варианты ответов: