Глава 10.
-почему ты так любишь небо?
-зачем причина? зачем причина чтобы что-либо любить.
К вечеру вновь поднялся ледяной ветер. Осенние деньки шли на убыль, и постепенно
становилось всё холоднее и холоднее. Земля теряла нагретую солнцем теплоту, листья
иссохшие и безжизненные хрупким ковром устилали жухлую пожелтевшую траву, ветки
становились более крепкими, показывая готовность к морозам, и только чёрное озеро
оставалось по-прежнему тёплым и, казалось, вовсе не собиралось меняться с переменой
времени года. Казалось, тихая водная гладь способна простоять вот так целый год, потом
ещё один и ещё, не подчиняясь никаким глупым и совершенно не нужным законам
природы. Оно ведь волшебное и не обязано покоряться кем-то придуманным идиотским
правилам. Таким оно напоминало чуть тёплое изрядно остывшее экспрессо, мутное и
горькое, теперь совсем не вкусное, но настолько спокойное и недвижимое, что даже
легкое колебание округлой глубокой белой чашки не посмеет испортить ровную
поверхность тёмной жидкости.
Когда-то маленькой девочкой я очень любила рисовать. Сначала в толстом тяжёлом
альбоме с шершавой обложкой из плотной бумаги бледно-зелёного цвета и с корешком,
туго прошитым прочными нитками, появились милые зверушки, вроде кошечек и
щеночков, что так любят детишки пятилетнего возраста. Потом на белой до неприятного
гладкой поверхности альбомных листов из-под тонкого грифеля карандаша выходили
куклы, красивые, розовощёкие, курносые с молочной кожей и большими ясными
голубыми глазами, как у мамы. Такие же прелестные красавицы постоянно доставались
мне в качестве подарков, а я не любила с ними играть. Фарфоровые, холодные, они
совсем не улыбались, их бледные губы короткой тонкой полоской тянулись чуть ниже,
под носом, и не дарили никаких положительных эмоций. Игрушечные девочки, так
похожие на маленькую меня, только злили, как бы напоминая: дочь аристократов до
мозга костей, обладательница необычной красоты без права на собственное мнение,
такой ты и будешь всю жизнь!
Белые куклы, так явно напоминающие о статусе, от которого не избавиться, о роли, кем
то из злости, заготовленной в этой жизни, я хранила в большой картонной коробке под
кроватью. Закрытый ящик пылился, а куклы никогда не видели ничего кроме таких же
безупречных красавиц и извечного картонного дна.
После кукол я стала рисовать предметы, фрукты и цветы. Из тех рисунков я хорошо
помню кувшин с полевыми ромашками, любимую мамину вазу и дорогие очки мистера
Дюран, старый конверт с письмом от бабушки и нежную атласную ленту. Позже стала
писать природу, осенний пруд, с плывущими по нему золотистыми листочками, чуть
изогнутыми, похожими на миниатюрные корабли, поместье, облеплённое мокрым
снегом, в морозное утро зимних каникул, поле душистых трав с высокой легко
обвивающей щиколотки травой.
В тринадцать я могла без проблем в карандаше нарисовать портрет малышки Морган и
своего неуклюжего щенка Джесси. Тогда обе они были насмешливыми крошками, вечно
заставляющими улыбаться, глядя на них. Теперь всё изменилось. Морган подросла, уже
большая девочка и в следующем году непременно станет ученицей Французской школы
магии и чародейства «Шармбатон», а моя Джесси превратилась во взрослую собаку и на
время учебного года гостит в поместье Дюран, поскольку Дастин занят в Министерстве и
не имеет времени для ухода за нашей питомицей.
Варианты ответов: