Те, кто считали, что Фран существует в своем собственном мире, никогда не обращая внимания на то, что его окружает, ошибались. Например, сейчас он размышлял о совершенно обычных, житейских проблемах.
О том, что это довольно неприятно – когда тебя с размаху швыряют на кровать, причем так, чтобы ты ударился головой об резное изголовье. Бельфегор никогда и ничего не делал просто так, рассчитывая каждую мелочь.
Еще можно было задуматься над причиной очередного срыва Высочества, но в жизни Потрошителя их существовало только две: «хочу» и «не хочу». Размышлять об этом было бесполезно.
- И-щи-щи-щи…
Франу очень хотелось отвернуться. Он был по-настоящему рад тому, что глаза Потрошителя скрыты челкой. Иллюзионист был уверен в том, что ему бы очень не понравилось то, что он мог в них увидеть.
Отвернуться ему не дали. Тонкие пальцы до боли сжали подбородок мальчишки, чуть запрокидывая голову. Шипение Бельфегора можно было бы назвать нежным, если бы оно не было так похоже на змеиное.
- Что-то не так, мой милый кохай?
- Что вы, Бел-семпай.
Все верно. Кто сильнее, тот и прав. А слабому не положено возражать.
Фран не видел тонких нитей. Лишь несколько быстрых движений семпая и прикосновение паутины из острой, как бритва, лески. Фран сейчас - словно муха, приготовленная к смерти. Малейшее движение – и нити Потрошителя впиваются в кожу, мгновенно разрезая ее. Дернешься – распорют до самой кости. Опасно даже дышать. Потому что Бельфегору плевать на всё и вся, а смерть от потери крови – вещь вполне обыденная. Особенно если учесть тот факт, что на отсутствие ножей можно даже не надеяться.
В конце концов, должен же Бел как-то помочь своему кохаю раздеться, верно? Верно. Фран и сам был вынужден согласиться – глупо развязывать ради такой мелочи. Несколько резких росчерков, и форма превратилась в жалкие лоскуты ткани. Нелепая шляпа давно валялась на полу, волосы мальчишки были беспорядочно-трогательно рассыпаны по подушке. Бельфегор безостановочно и истерически шипел, слизывая с ножей кровь.
Когда в плечо вонзились два тонких лезвия, Фран лишь выжидающе посмотрел на принца из-под пушистых ресниц. Как мальчик и предполагал, в этом действии не было ничего личного. Просто Потрошителю нужно было куда-то временно деть ножи, чтобы те не занимали руки и не мешали раздеваться. Поэтому, закончив, Бельфегор осторожно – пару раз провернув каждый в ране – вытащил лезвия и отбросил в сторону. За ненадобностью. А потом склонился над мальчишкой и нежно поцеловал. Холодные ладони скользили по бледной коже, на которой так красиво выделялись кровавые потеки.
Ласки Потрошителя были отвратительны. Потому что пальцы и язык принца были гораздо острее его ножей.
Фран был рад, когда «вступление» наконец закончилось. Бельфегор вошел в него сразу, резко, до конца. Улыбнулся в ответ на глухой вскрик. Не станет же принц тратить время на заботу о ком-то и пачкать руки.
Не секс. И даже не насилие.
Принц просто брал себе то, что ему понравилось. Бельфегор всегда любил дорогие, опасные и необычные вещи. И особенно он ценил вещи целые, которые можно сломать. Он двигался грубо, пользуясь безвольной неподвижностью чужого тела, а Фран под ним задыхался и по-детски хныкал. Иллюзионисту не было стыдно за свое поведение. Потому что, во-первых – чем быстрее он сломается, тем меньше усилий придется приложить для этого принцу. А во-вторых, он же действительно был ребенком и имел полное право чуть слышно всхлипывать и закрывать глаза. Особенно тогда, когда его насиловал заходящийся шипением психопат.
Раз за разом. Еще. И еще. Все-таки больно. Принц слизывал с щек мальчишки предательски выступившие слезы напополам с кровью.
Фран даже не пытался играть в гордость. Он послушно не двигался, но после каждого резкого толчка прозрачные нити впивались в кожу всё глубже. И Фран старался даже не дышать, мастерски играя роль подстилки для {censored} с голубой кровью.
Алая простыня очень красиво контрастировала с мертвенно-бледной от потери крови кожей. Странно. Иллюзионист почему-то был уверен в том, что раньше ткань была белой…
Бельфегор был доволен своей игрушкой.
Он даже прислушался к хныканью лягушонка, ослабив натяжение нитей, и Фран наконец-то смог обхватить семпая ногами, как-то по-{censored} выгнувшись и прижимаясь к нему всем телом. Ближе. Еще ближе. Мальчишка обвил шею принца руками, оставляя на его плечах и спине кровавые следы, и запрокинул голову, надеясь на поцелуй-укус. Бельфегор зашипел, но все-таки впился зубами в подставленную шею. Фран тихо вздохнул.
Просто они – Вария – давно поняли простую вещь, которая почему-то никак не доходила до всех остальных. Единственная мера измерения наслаждения – боль.
Манерное растягивание слов давно сменилось банальными стонами:
- Бел-семпааай…
- Что?
- Бел-семпаааааай…
Когда Принц наигрался, он просто поднялся с кровати, не удостоив всё еще всхлипывающего мальчишку даже взгляда. Он уже потянулся к своей одежде, когда его посетила какая-то мысль. Постояв несколько мгновений неподвижно, он пришел к некому выводу и повернулся к Франу. Плавным движением сдернув с головы корону, Бельфегор аккуратно «вплел» ее в зеленые пряди, потемневшие и слипшиеся от крови. Наклонил голову к правому плечу и отметил:
- А тебе идет, лягушонок.
С этими словами Бельфегор развернулся, поднял с пола свою форму и ушел в ванную – смывать чужую кровь. А Фран прикоснулся дрожащими пальцами к короне и рассеянно отметил про себя, что сегодня за завтраком его не попытаются отравить, а за весь день воткнут в спину не больше пятидесяти ножей.
А еще Фран был уверен в том, что Бел-семпай все-таки не станет менять напарника. То, что за благосклонность Его Высочества придется платить, мальчика вполне устраивало.
Варианты ответов: