Его лицо было так близко, что мы снова начали будто «примагничиваться» друг к другу… Ещё раз обдав меня воздухом от взмаха ресниц, он сделал несколько шагов к выходу, обернулся, сделал неопределённый жест рукой и снова пошёл к двери. До меня долетело его тихое: «Охренеть…».
Вечером я сидела на концерте, ловя какой-то плохообъяснимый кайф от своего присутствия здесь и сейчас. Смутное предчувствие чего-то необычайного захлестнуло меня, когда во время исполнения «Rette Mich» осветитель почему-то направил именно на меня яркий синий луч. Даже ощущение впившихся до крови ногтей фанатки из соседнего кресла и её тихое «schaise!», остались где-то по левому борту. Передо мной на сцене стоял Билл: тонкий и звонкий по-мальчишески во всём великолепии своих двадцати лет, с бледным лицом в обрамлении чёрных взъерошенных волос, в чёрном тренчкоте… Эти его тонкие руки, лежащие на микрофонной стойке… Эти его узкие бёдра, на которых самые тесные джинсы смотрелись достаточно свободно… Все эти маленькие мелочи, плюс та искренность, с которой он рвал голос, глядя прямо на меня, полуслепую в свете одинокого софита… Мне хотелось встать и крикнуть: «Что ты делаешь со мной, мальчик! Я же тебе в старшие сёстры гожусь!». Но меня останавливал лукавый, из-под козырька, взгляд Тома. Что-то подсказывало мне, что идея с прожектором была его…
Варианты ответов: