...

Костя, который тоже чувствовал себя не в своей тарелке, нарочито равнодушно сказал:
- Да ладно, это что... Вот об Октябрьском Поле рассказывают - волосы дыбом встают!
- А ты меньше других слушай, - встрял в общую беседу обычно молчаливый Василий, - пока сам не увидишь чего-то, всерьёз не воспринимай. Сказать-то можно что угодно, а как оно на самом деле есть - непонятно.
Уверенность, с которой это было сказано, несколько разрядила обстановку. Внезапно Костя, потерев глаза рукой, зевнул. Кир Игнатьевич вгляделся в его и Макса лица и, немного поколебавшись, заметил:
- Тааак... Да вы двое скоро совсем заснёте, как я вижу.
Макс пробовал возразить, но выходило у него это не слишком успешно - язык заплетался, слипались глаза. Похоже, скоро мой выход. Лёха тоже изменился за последние несколько минут - он ощутимо меньше разговаривал - обычно его не унять, выражение круглого небритого лица стало более расслабленным.
- Игнатьич, может, на станцию их досыпать отправим? Да и меня вместе с ними? - поинтересовался он, - вас тут с Василием хватит, чтоб вражеское нападение отбить. Хочешь, я кого посвежее со станции на помощь пришлю? А то что-то совсем сил нет...
Василий недовольно посмотрел на Лёху - видимо, он и сам уже чувствовал непреодолимое желание заснуть. Кир Игнатьевич хмуро глянул на станционного балагура и, поколебавшись, ответил:
- Не думаю. Парней отправим, а ты и здесь можешь подремать. Ты и Василий - остаётесь. Если что, я вас разбужу, - он посмотрел на меня, - а с тобой что делать будем?
- Я ешё немного посижу и пойду, ладно? - спросила я жалобным голосом, стараясь смотреть начальнику дозора в глаза. Он, хмыкнув, пожал плечами. Решив, что так Кир Игнатьевич выразил своё согласие, я села на корточки и стала смотреть в огонь. Красиво... Сквозь ярко вспыхивающие в темноте лепестки пламени я видела, как, махнув рукой на прощание, удалился в сторону станции Костя; как, немного замешкавшись, отправился за ним и Макс. Как, облокотившись на сваленные здесь грудой мешки с песком, задремали Лёха с Василием. Кир Игнатьевич всё это время сидел, начищая до блеска какой-то металлический предмет, интересоваться предназначением которого я не решилась. Потом, через несколько минут он молча достал старомодную курительную трубку, затолкал в неё табаку, который у нас на Славянском Бульваре делали из особого вида грибов, и, не спрашивая разрешения, закурил. Оно и ясно - ведь он здесь хозяин, ему и порядки устанавливать. Я решила не заговаривать с ним - и расчёт оказался верен. Спустя некоторое время его глаза закрылись, рука безвольно опустилась, пальцы, сжимавшие трубку, разжались. Похоже было, что настало время уходить. Осторожно, пытаясь производить как можно меньше шума, я взяла стоявшую у костра бутылку коньяка и вылила оставшийся напиток в огонь, надела на плечо лямку рюкзака и, сделав над собой некоторое усилие, встала.
Пора. Остаться нельзя, так ведь? Так. Сейчас самое трудное - отвернуться и сделать первый шаг прочь отсюда. Оставить станцию без защиты. Да и просто оставить станцию. Я глядела на лица спящих дозорных: седеющий Кир Игнатьевич, помнящий верхний мир, Василий, меланхоличный стрелок; и, конечно же, Лёха - отличный товарищ, удачливый сталкер. Ушедшие на станцию парни - замечательные ребята. А вот чтобы последовать за мечтой, за призраком, я предаю их всех. Да и не только постовых - весь Бульвар. Пусть. Хватит. Если колеблешься, значит - неправ. Стоит ли моя цель такого обмана?
Самоистязания были прерваны звуком чьих-то шагов, приближающимся со стороны станции. Я тут же схватила лежавший у костра автомат Василия и, пытаясь не шуметь, стала отступать из круга света в глубину перегона, по направлению к Парку Победы. Однако время было упущено - скоро стала ясно видна человеческая фигура. Когда в мерцающем свете пламени уже можно было разглядеть, кто именно пришёл с Бульвара на пост, я закусила губу - Митька. Прогулочным шагом,с каким-то жутким автоматом через плечо, он, придерживая лямку заплечного мешка и полностью погрузившись в свои мысли, шёл к спящим дозорным. У меня возникло ощущение, что стук моего сердца набатом слышен по всему тоннелю; кровь раскалённой сталью пульсировала в венах, воздух вырывался из лёгких с неестественно громким шипением. Митька остановился у костра и равнодушно, не глядя в перегон, осведомился:
- Снотворное? Очень похоже на тебя.
На некоторое время я потеряла способность говорить, голова горела, мысли исчезли. Стоявший у костра парень медленно обошёл постовых и сухо проговорил:
- Ну давай, уходи уже. Хотя нет, погоди. Ты кое-что забыла.
С этими словами он сунул руку в карман и вытащил оттуда маленькую красно-коричневую книжицу. Чёрт возьми, мой паспорт! Я на негнущихся ногах, держась одной рукой за холодный изогнутый аркой бок тоннеля, прошла к огню, молча взяла из Миткиной ладони кожаную корочку документа. Тут парень поднял голову и посмотрел на меня. В горле пересохло, руки онемели.
- А, кстати говоря, как ты планировала попасть на территорию Ганзы? Наивно идти туда с пустыми руками, - он немного помолчал, потом как-то разочарованно протянул, - ну и дура же ты...
Скорее всего, он прав. Но как не хочется это признавать! Какое, собственно говоря, ему до этого дело? Я вдруг разозлилась. Да, отравленный коньяк был не самым лучшим решением проблемы, но другого выхода у меня просто-напросто не было.
- Знаешь, я как-нибудь сама со всем этим разберусь, - прошипела я и, развернувшись, зашагала прочь от станции. Как хорошо, что я ушла всё-таки. В любом случае, моё терпение кончилось бы в конце концов - слишком уж занудная и однообразная здесь жизнь. Слишком спокойно. Слишком просто. Слишком...обыденно?

Варианты ответов: