Уроко осторожно кладёт Манаку на раскрытую бетонную ладонь, и она снова сворачивается калачиком как младенец.
Чувства Бога Моря в этом месте ощущаются особенно сильно, и его чешуйке приходится напрячь все силы только для того, чтобы просто устоять на ногах под нарастающим гулом.
– Да знаю я, знаю. Ценнейшая Одзёси - живая и красивая Одзёси, даже если и дитя, – Уроко бормочет себе под нос, жалея об оставленном возле старой коряги посохе, на который можно было облокотиться.
Силясь не упасть, Уроко присаживается на краешек ладони Одзёси рядом с Манакой. Ему нестерпимо хочется снова дотронуться до её лица, но он понимает, что ритуал ещё не закончен. Если бы Мукайдо была в традиционном кимоно, в каком была Акари, то он мог бы сейчас смело удалиться, например, проверить так же затянутых водоворотом Хикари и Исаки, и только потом, когда чувства хотя бы немного утихнут, навестить её вновь.
Но школьное платье Манаки совершенно не подходило этому месту. Хотя, если честно, Манака сама по себе смотрелась лишней на кладбище деревянных кукол.
Уроко за плечи поворачивает Манаку на спину. Сначала он решает снять с неё туфли. Расстёгивает липучку на креплении и снимает сначала левую, а потом правую. Затем он стягивает с неё белые гольфы, не спеша, большим пальцем очерчивая худые икры, складывает их несколько раз и кладёт в туфли, которые ставит на землю.
Уроко нежно ведёт рукой от щиколотки Манаки и до бедра, чуть приподнимает короткую юбку и стаскивает белые хлопковые трусики, от их невесомого скольжения по ногам девочке становится щекотно и она куксится, но так и не открывает глаза.
Уроко бросает их рядом с собой и тут же тянется к застёжке форменного платья. Он приподнимает её тонкую бледную руку и расстёгивает на боку заедающую молнию. Платье он снимает ей через голову из-за чего сбилась одна из её серёжек, которую он сразу и поправляет.
Уроко выворачивает платье на правую сторону, застёгивает молнию и складывает так, как сложила бы на его месте любящая мать, а не чешуйка Бога Моря. Её простое бельё он кладёт сверху и небрежно скидывает получившуюся стопку на туфли.
Когда Уроко раздевал Манаку, ему казалось, что он не дышал, как и всё море. Даже ликование Бога Моря стихло и отдаётся сейчас лишь той самой болью в груди.
Обнажённой девочка выглядит ещё более беззащитной. Редкие лучи восходящего солнца проникают сквозь толщу воды и её эна едва заметно сияет и переливается под их светом.
Уроко встаёт, подхватывает с земли одежду и обувь и хочет уйти. Проверить жителей деревни, перенести жреца Сакишиму заснувшего возле храма, найти Хикари и Исаки, в конце концов, просто выпить, перекусить и отдохнуть. Но он наклоняется над Манакой, всё ещё лежащей на спине как морская звезда, раскинув в стороны ноги и руки, и осторожно касается губами её губ, сухих, плотно сжатых, но таких мягких. Он целует её нежно, невесомо, так, что становится даже щекотно. И в этот момент его сердце сжимается от болезненно щемящей нежности, словно через поцелуй он пытается успокоить Манаку, извиниться за такую на самом деле глупую любовь Бога Моря к Одзёси и за то, что теперь она обречена быть похоронена здесь, совсем одна на дне леденящего моря, среди бездушных кукол и его самого.
Отстранившись, Уроко ухмыляется, как обычно, нагло и весело.
– Злобный дракон украл поцелуй спящей красавицы. Как жаль, что от этого он не превратился в прекрасного принца, да, Мукайдо?
Варианты ответов: