Когда водоворот затягивает Манаку на самое дно, Бог Моря ликует: «Она вернулась! Она живая!» Уроко чувствует его неподдельное счастье с отголосками былой обиды как своё собственное. И он смотрит на глупую-глупую девочку, запутавшуюся в собственных чувствах и решившую спасти не менее глупую Акари, и не хочет думать, почему ему так больно в груди.
А Манаке, казалось, было вовсе не больно, она трогательно свернулась калачиком среди водорослей возле старой коряги. Уроко не спеша подходит к ней, отстукивая посохом каждый свой шаг, затем присаживается возле неё на корточки и продолжает смотреть. Радость Бога Моря гулом стояла в ушах и плясала черными жуками перед глазами, однако Уроко не обращает на это внимание. Он думает, была ли это божья задумка, что Одзёси стала младшая Мукайдо, а не Акари, и понимает, что этот вопрос останется без ответа. Просто так было суждено.
Уроко проводит пальцами по лицу Манаки, очерчивая линию чуть вздёрнутого носа, и задерживается на губах, чуть приоткрывая их, от чего она смешно щёлкает зубами. Он улыбается и ведёт рукой дальше по подбородку и шее, чуть надавливает на впадинку между ключицами и останавливается возле сбившегося банта её школьного платья, там, где мерно бьётся её маленькое любящее сердце.
– Мукайдо, ты всё-таки такая глупая, прокляну ведь, – Уроко произносит это очень нежно, если бы Манака услышала его мягкий тёплый тон, то, наверняка, покраснела бы до кончиков ушей. А ему, правда, нравилось смущать её.
– Вот вырастет у тебя на губах рыба-, {censored} Хикари тебя целовать не захочет, – он бессмысленно обводит пальцами очертание её сердца, случайно задевая начавшую формироваться округлую грудь и машинально отмечает, что не такая она доска, как он думал. Возможно, через пару лет Манака смогла бы даже посоревноваться в размерах с Хирадайрой, однако, ни такая глупость, ни поцелуй Хикари уже не наступят.
Уроко убирает руку, едва слышно вздыхает и встаёт. Он понимает, что тянуть больше нельзя.
– Начнём же, – он несколько раз стучит посохом так, что бубенчики издают привычную тонкую трель, и в тот же момент тело Уроко становится объято священным огнём - Бог Моря на краткий миг вновь обрёл плоть.
– Проснись, Одзёси, – его голос, обычно певучий и ленивый, сменяется хриплым басом, выражающим волю божью, эхо которого звучало во всём море.
Манака послушно открывает мертвенно синие глаза и силится что-то сказать, однако, только пускает ртом пузыри.
– Я так скучал! – Бог Моря в теле Уроко кричит, и косяки рыб испуганно мечутся у поверхности, а Манака лишь вздрагивает от слишком громкого голоса. В её голове поразительно пусто, она ничего не понимает, не помнит и не чувствует.
– Не бросай меня больше! Останься со мной! Отдай мне себя! Своё сердце! – в девочке с пустым взглядом, свернувшейся перед ним, он видел совсем другого человека: свою возлюбленную, женщину, что сначала дала ему смысл жить, а потом захотела уйти, и он отпустил, потому что любил и верил, что она вернётся. Не одна сотня лет прошла, и только сейчас Бог Моря впервые за долгое время ощущал в присланной Одзёси жизнь, а не довольствовался очередной деревянной куклой в дешёвом кимоно, и он был просто неприлично счастлив.
Бог Моря в теле Уроко опускается перед Мукайдо на одно колено, берёт в руки, объятые синим пламенем, её тонкие ледяные ладошки и крепко сжимает.
– Я не брошу тебя никогда! А ты? Ты останешься со мной снова, Одзёси?! – Манака чувствует, как странное тепло разливается по телу, такое успокаивающее и убаюкивающее, оно заполняло ту пугающую пустоту внутри неё. Ей хотелось кивнуть и остаться с этим теплом навсегда, но сил хватило только на то, чтобы снова закрыть глаза и утонуть в небытие.
Священный огонь с тела Уроко сначала концентрируется в руках, а затем вспыхивает и исчезает также внезапно, как и появился.
Он устало зевает - слишком много сил требует хотя бы секундное пребывание Бога Моря в его теле - и разочарованно морщится. Зря глупая-глупая Манака так просто приняла роль Одзёси, зря так быстро сдалась обманчивому теплу Божества.
Уроко кладёт свой посох на дно рядом с девочкой и аккуратно, словно боясь потревожить её покой, берёт её на руки. Она ожидаемо лёгкая и очень холодная.
Он идёт долго, почти до рассвета. Хотя до кладбища Одзёси можно добраться вплавь за час, Уроко медленно с похоронной торжественностью проносит Манаку по спящим улицам морской деревни, выбирает самые извивающиеся и длинные тропинки, пока не останавливается возле первой деревянной куклы. Тогда он ускоряется, петляя между горами фальшивых возлюбленных Морского Бога, наступая на них и перешагивая. Останавливается Уроко возле когда-то огромной и величественной статуи Одзёси, от которой осталась лишь доверчиво раскрытая ладонь. Он чувствует, что это идеальное место для вечного сна маленькой глупой Манаки. Несмотря на то, как долго он держал её на руках, её эна была такая же ледяная, как и прежде, словно он, действительно, надеялся согреть лишь мёртвое тело, а не девчонку с когда-то горячим сердцем и душой.
Варианты ответов: